IX. Евхаристия

ewcharystia01

Жизнь в концлагере была Голгофой для многих людей. “Ни одна опасность, ни один риск, ни один бунт не был бы в состоянии помешать мне служить Службу Божию для них каждодневно”. Вот свидетельство, которое объясняет, насколько важно было служение Евхаристии для священников: “Думаю, что тот, кто испитал невозможность служить Святую Мессу или участвовать в ней, не сможет оценить, каким большим сокровищем является Евхаристия! Для меня и для других священников, которые в Советском Союзе рисковали жизнью, чтобы ее служить и слушать, Евхаристия имеет огромную ценность. В тюрьме, когда мы голодали, потому что еды хватало лишь для того, чтобы не умереть, я видел, как священники, придерживаясь евхаристического поста, не ели завтрака и работали с пустым желудком вплоть до полудня, когда было самое благоприятное время для тайного служения Службы Божьей. Я сам часто так делал. Когда не было возможности служить в лагере, потому что за нами следили, кусок хлеба, не съеденный на завтраке, оставляли в кармане вплоть до вечера чтобы не прервать поста и быть способным отслужить Евхаристию. Летом, когда день был длиннее, а ночь более короткой, я видел, как священники и узники вставали перед подъемом, чтобы отслужить в бараке Службу Божью, в то время, когда другие еще спокойно спали. Узнав об этом, начальство нас очень наказывало, но для нас Евхаристия была сокровищем, для которой стоило пойти на всякую жертву”.

Мария Залуцька, родственница отца Яна Лукаша, вспоминает, как арестовали и осудили ее дядю. В 1931 году его забрало НКВД из прихода Зинькив и закрыли в тюрьме в Хмельницком. Отца замкнули в маленькой камере, на стенах которой еще была видно кровь убитых узников. Он находился на части доски, на которой ему приказали спать от 24.00 (если имел такую возможность) до 4 утра. Потом неожиданно эта доска сбрасывала его на пол. Жил лишь на хлебе и воде. В этих условиях держали его в течение месяца. Иногда накрывали перед ним стол с разнообразной едой, чтобы заставить его отречься от веры, но отец Лукаш не поддался. Находясь в лагере в Беломорском Канале, отец признался своей родственнице Наталии Енкот, что там он работает, разбивая молотом камни, но не сетовал, потому что в перерывах между работой мог тайно служить Евхаристию. Наталия сказала, что может попросить вместе с прихожанами чтобы дали ему более легкий труд, но он ей не разрешил. “Если буду работать в конторе, то не смогу служить Святую Мессу”. Вот свидетельство другого священника: “В течение 40 лет подземелья я не пропустил ни одного дня, чтобы не служить Евхаристию: никогда, даже в лагере. Даже если дом, в котором я отправлял, был окруженный КГБ, я никогда не преривал Службу, заканчивал, а потом убегал через окно”. Отважные священники позволили закрыть себя вбросить в тюрьми, чтобы быть способным занести людям Евхаристию.

ewcharystia02

Отец Федорович вспоминает: “Я сказал женщинам, что уже служил Евхаристию и что завтра буду служить вновь. На следующий день они пришли и были первыми участниками Службы в лесу; после первых двух Служб я пригласил еще госпожу Добжецьку и других, которых хорошо знал. Вечером в этот же день женщины собрались вместе и молились вголос: не помню, был это розарий или литания. А через несколько дней им это запретили. Молиться разрешалось только индивидуально, но не совместно. В соседнем бараке жил вместе с женщиной и двумя сыновьями господин Мороз, военный из Министерства Варшавы, человек очень искренний и религиозный. Он мне дал свой бенедиктинский Месал, и таким образом я уже имел свой Месал. Его девятилетняя дочка подарила мне чашку с тарелочкой. Чашку я оставил себе, а тарелочка служила мне за дискос. Господин Мороз нашел большую деревянную доску, достаточно широкую, прибил ее к пеньку, который нашел я, и вышел маленький алтарь, который мы спрятали во рве. Участники Службы Божьей сидели на “скамьях”, то есть на сваленных соснах. Пятеро мальчиков приблизительно двенадцатилетнего возраста следили за бараками и нашей часовней. Если видели кого-то подозрительного, то кричали: “О, какой большой черный гриб”! давая нам знать, что должны спрятаться. Так как в этом месте было много грибов, мальчики носили с собой корзины, чтобы делать вид, что их собирают, и русскую книгу ботаники, чтобы учиться. Таким образом я служил Евхаристию. Мы с господином Морозом, министрантом, стояли на коленях в течение всей Службы; проповедь я говорил также на коленях, а все сидели. Было много комаров, потому во время службы господин Мороз отгонял их от меня веткой”.

В 1950 году после концлагеря отец Иосиф Кучинський остался на ссылке поблизости Воркуты пишет так: “Это было лучше всего поле для душпастирського служения: 40 шахт на 30-ти километровой территории. Но снаружи работы я не нашел и вернулся в шахту. Я старался, чтобы воскресенье было у меня выходным. Служил Святую Мессу в частных домах. Там, во время суровых зим, настоящие священники чувствовали большую радость, давая духовную пищу бедным рабочим: служили Святую Службу, исповедовали, уделяли Святое Причастия в угольной шахте на глубине 900 метров или в домах тех, кто был в ссылке”.

Служения Службы Божьей в бараках была тяжелым и опасным, потому священники должны были постоянно быть начеку, чтобы прятаться в темном углу, а люди бдили в коридорах, чтобы остеречь их в случае опасности. Они изучали наизусть Службу на случай конфискации Месалу; служили Мессу, пока имели хлеб и вино. Каждый вечер, когда другие играли в карты или разговаривали, они повторяли молитвы, чтобы выучить их наизусть. Во время службы вспоминали тысячи человек, которые были Церковью молчания, для которых они тайно служили как священники.Служили, сидя на кроватях, стоя друг напротив друга, делая вид таким образом, что что-то читают или вполголоса разговаривают. В бараке не можно было держать позолоченную чашу, потому использовали вместо нее стакан, а вместо гостии – кусок хлеба. Евхаристическая пища была необходимостью для души, такой же, которой был хлеб для тела.

Тюрма на Лубянке и надпись: “Для нас хлеб жизни было единство с Богом и с теми, кому мы мечтали Его занести. Я осознавал это в течение пяти долгих лет, проведенных на Лубянке: будучи лишенным этой духовной пищи и этого единства, я обращался к Богу в молитве и на протяжении дня часто принимал духовное причастие. Каждого дня рецитував наизусть молитвы из Святой Мессы. Часто мне казалось, что они лишь подчеркивают невозможность принятия Евхаристии. В эти дни страданий, темноты и унижения я особенно хотел этого источника силы, который был в состоянии дать мне Хлеб жизни, – и не мог его иметь. Я просил Бога, разговаривал с ним, просил у него помощи и силы и знал, что он был со мной. Я имел все это, но не мог иметь Его присутствия в Причастии. И эта невозможность была для меня очень тяжелой: это был такой голод души, как голод тела, который я непрерывно чувствовал в эти годы”.

“Мы имели всегда сухой хлеб. Его не было много, но это был хлеб для Причастия. Когда прибывала посылка, сторож открывал и спрашивал, что это, а я отвечал, что это печенье. Чтобы у меня не было проблем, давал им немножко. А вино? Его нам не разрешали получать, потому что в лагере не разрешено употребление алкоголя. Мы делали вино из изюма (наши церковные настоятели позволили употреблять его как вино для службы). Это было вино, что его употребляли на Мессах, отслуженных из памяти”.

В Каменце – Подольскому в 60-х годах работал Отец Ян Ольшанський МІС, который остановился в доме госпожи Кульчицькой. Женщина, чтобы сообщить об этом верным, ходила от дома к дому и говорила: “Придите к нам, потому что вы нам нужны”. Они понимали и шли к ее дому, где священник, на низком кресле, чтобы быть невидимым, с набожностью исповедовал, а потом служил Святую Мессу и крестил детей.

Отец Хомицкий, посещая больных, просил их жертвовать свои страдания за Церковь и за преследуемых. Отец Мартиниян Дажицький также считал одним из своих главных заданий посещения больных. Он вспоминает, как в 1959 году, чтобы доехать к селу, где его ожидали, должен был пройти 30 километров. Это был базарный день, и таксисты имели много работы, потому что на стоянке была большая очередь людей. Только в четыре утра одно такси смогло завезти отца к селу, где его ожидали всю ночь больше 80 человек, сосредоточенных на молитве. Отец продолжает: “Представьте, насколько я был уставшим. После бессонной холодной ночи я начал исповедовать! Начал, но не мог долго сидеть, потому поднимался, садился, становился на колени. Поисповедал около двадцати человек. По обыкновению, после исповеди я уделил Святое Причастия, и они ушли домой, потому что были уставшими и их ожидал труд. Меня же усталость не оставляла ни на минуту. Поэтому я обратился к собравшимся и сказал: “Я прилягу на часик”. Все согласились. Я лег, но сразу и встал: совесть не позволяла мне отдыхать, потому что меня ожидали люди. Я исповедовал до девятого часа следующего утра”.

Отец Буковинський рассказывает, что в июне 1957 года ездил по селам вокруг Алма – Ати, после краткой проповеди священника господин Левицький сказал в присутствии многих: “Мне кажется, что это наиболее трогательная проповедь, которую я слушал в течение всей моей жизни. (…). Нас завезли в эти горы и оставили. Никто о нас не помнил. Наконец приехал к нам духовный отец! Мы сироты, такие сироты.”. Плакал уважаемый председатель, плакал собранный народ, и вместе с ними плакал также священник, но были это слезы радости. С воодушевлением вспоминает еще один пример благодарности Божьему Провидению.

“В июне 1969 года я ехал из одного села в другое, где-то за 30 километры, ехал на телеге, которую тянула пара жеребцов. Я был одет в сутану, достаточно большой чемодан был спрятан под соломой, чтобы не привлекать внимания. Когда мы ехали полем, то солома рассыпалась и нужно было все время ее поправлять. Это был хороший солнечный день, на небе ни одной тучи. Справа была очень плодородная земля, слева пасмо гор с укрытыми снегом вершинами. В эти минуты я почувствовал себя очень счастливым и благодарил Провидение, которое привело меня к этим бедным и оставленным, но таких верующих и влюбленных у Христа людей. Это счастье я чувствовал на телеге и его не заменит наибольшая слава. Не раз, я вспоминал это. Я не знаю, в как дальше Боже Провидение будет бдить над нашей Церковью в этой стране. Знаю только, что легко и приятно нести Крест Иисуса, и что иго с Ним легкое. (18 мая 1970 р)”

[i]W. CISZEK SJ – D. L. FLAHERTY SJ, On mnie prowadzi, Kraków 2001, c. 145.

[ii]List ks. Stanislawa Kumiegi i Marii Zaluskiej. Zinkiw, 08.03.2002.

[iii] G. MATTEI, «Venti anni di gulag e di esilio non hanno cancellato la gioia», в “L’Osservatore Romano”, Supplemento al numero 140 (2001) 28.

[iv]T. FEDOROWICZ, Drogi opatrzności, Duchowienstwo polskie w wiezieniach, łagrach i na zesłaniu w ZSRR. Pamietniki i dokumenty, Red. R. Dzwonkowski SAC, Wyd. III, vol. I, Lublin 1998, сс. 27-28, 36-37.

[v]Kresowi Księża harcerze od Kamieńca Podolskiego do Nowogródka. Kościół rzymskokatolicki na kresowych ziemiach polskich, Red. H. Dąbkowski, Warszawa 1929, с. 54.

[vi] Там само, с. 136.

[vii]Інт. зо. МихайломГоловацьким, Звичайніпряники?, 334 в Archivio dell’Istituto della Storia della Chiesa presso l’Accademia Teologica a Lviv, f. 1, vol. 1, с. 30.

[viii]L. KARŁOWICZ, Ciernista droga…, сс.96-97.

[ix] W. BUKOWINSKI, Do moich przyjaciół…, cc. 122-124.