VIII. Соловки

solowky

Большинство католических и православных священников и многочисленные миряне были отправлены в концлагеря на Соловках. Этот остров находился среди других островов на Белом Море, формируя систему СЛОН, то есть лагерь особенного назначения. Согласно исследованиям профессора Романа Дзвонковського, в 30 годах 360 римcько- католических священников находились в тюрьмах или на ссылке. Прибывали они на Соловки, не имея никакого представления, что это такое          и не зная, что назывался он островом слез. Лишь поднимаясь большой каменной лестницей, понимали, что прибыли, как свидетельствует полуразрушенная надпись при входе, в большой собор Преображения. Внутри, однако, не осталось ничего, даже иконы. В комнате было 70 человек, они лежали в кроватях и молчали. Эта смертельная тишина вселяла страх. Люди были шокированы от поездки, когда их били ногами и кричали, так что создавалось впечатление, будто это глубина ада. Возможно, каждый думал о конце, который его ожидает, и не имел уже силы, чтобы пережить эти нечеловеческие пытки. Наряд работал всю ночь, убирая бывший соловецкий монастырь-кремль: переносили железные балки и камни в другое место; заметали и мыли каменный пол внутри крепости, а на следующий день надо было перенести камни на предыдущее место. Это наиболее вражало: не было работы, а осужденные не могли остаться без дела; поэтому их гнали разбивать руками лед в озере, чтобы “отдых не приводил к лени”. Только под утро, два часа перед подъемом, заключенные могли лечь на свои трёхъярусные кровати.

Священники, высланные в 1932 году на остров Анзер, с отвагой и достоинством отстаивали собственные религиозные убеждения и категорически отбрасывали обвинение политического характера, как это видно из результатов их допросов, зафиксированных в судебных протоколах:

“Здесь я стал выносливее и ничего не может уничтожить мою веру”, – Потап Емельянов.

“Я готов отдать жизнь за свои религиозные убеждения”, – о. Викентий Дейнис.

“Бог меня выбрал и помогает все вытерпеть, чтобы оживить веру других. Не пойду ни на один компромисс с властью относительно религии”, – о. Павел Хомич.

“Относительно католицизма не изменю моих убеждений. Останусь всегда верным и выносливым, так же, как перед арестом и во время ссылки в лагерь. Не имею ненависти к советской власти, но не мог и не могу жить без Бога; не могу идти против своей совести”, – о. Яков Розенбах.

 

solowky02

Надписи, вычеканенные узниками перед смертью или перед отъездом на стенах Сокирнои горы подтверждают жестокость режима концлагеря и тюрьмы, : “Мудрость – это дорога к свободе! До свидания, острове Анзер! Не могу вспомнить ничего доброго о тебе – это была не жизнь, а что-то худшее от смерти. Боже, помоги нам не видеть этого больше. До свидания, люди, что живете здесь, в наших сердцах не осталось ни одного приятного воспоминания. До свидания”!

solowky03

В июле и октябре 1937 года осуществляются расстрелы в концлагере Соловки (расстреляно 1850 осужденных, среди которых много католиков) . Свидетели вспоминают еще и другой метод пыток, который применяли в лагере в 1938 году в месте труда Капорська. В морозный февральский день отправляли раздетых или полураздетых людей до бараку № 4. Других заключенных, которых називали “полярными волками”, вынуждали выходить наружу по нужде полностью раздетыми. Часто наказывали “волков”, выгоняя их голыми на мороз и на пронизывающий ветер, невзирая на то, что жертвы плакали, кричали или просили вернуться в барак. Согласно данным больницы, за восемь месяцев в этом бараке умерло 979 человек.

А. Кицкас вспоминает, что в 1938 году в тюрьме на Соловках были двухэтажные кровати, тесный проход, воздух, пропитан потом и вонью. Чтобы иметь проход, осужденные вынуждены были всегда держать ноги подогнутыми под себя, а мешки и чемоданы под головою. Была страшная теснота, а места для всех никогда не хватало. Тогда надзиратели приказывали развернуться боком и, сталкивая коленом вместе по пять человек, задвигали между них вновь прибывших: «Дедушка, дедушка, что случилось? Ты плачешь? Тебе плохо? Ты боишься”?. Дед: “Стыдно, Сергею, стыдно из-за того, что я родился человеком. Не с кем так не поступают, а мы люди, понимаешь, мой дорогой, люди!»

Сразу же по прибытии к концлагерю начинались издевательства. Й. Мушинський рассказывает: “Мы были вынуждены раздеться; остались лишь в рубашках и белье. Я спросил, или могу оставить носки, потому что пол был холоден, как лед, а надзиратель крикнул ко мне: “Снимай! Запрещено!”…Это был не только страх смерти, но страх перед самим видом такой смерти: от руки пьяницы, убийцы, страх перед неизвестной смертью, смертью собаки. Чувство ужаса не оставляло нас даже на минуту, потому что в глубине нашего сознания был этот страх”

 

Офицер Ногтев на свой выбор расстреливал одного или двух вновь прибывших, и делал это не потому, что был самым жестоким офицером, потому что даже в нетрезвом состоянии он был добр душой. Этими расстрелами он хотел сразу запугать вновь прибывших: дать им осознать полную беспомощность против его авторитета, и довести до их ведома, что не имеют никакого выхода из этой ситуации. Ногтев хотел радикально уничтожить каждую возможность протеста и сделать их полностью подчиненными закону соловецкого концлагеря. Обычно убивал офицеров и священников. В архивных документах находим воспоминание одного из католиков: “Наша судьба страшная. Мы должны стать бандитами или мучениками… ГПУ прибегало к разным методам пыток: тюрьмы, полные воды, рубашки из колючего провода, металлические палки, чтобы бить и много других, но самым любимим методом было зажимать пальцы между дверями. Молодежь из отчаяния бросалась в реку, под поезд. Прольется еще теплая христианская кровь в наши времена, так, как и во времена Нерона и в другие. Но раньше они делали чудеса, а теперь их нет. Бог допускает нам большие испытания, так как первым христианам – мы переносим не только физические пытки, а также и психические”.

Пребывание в концлагере на Соловках описала И. Заикина: “В тишине справа и слева вдоль стены сидели в два ряды на голых деревянных кроватях узники большинство друг около друга: передние с согнутыми ногами, а задние с ногами, поджатыми под себя. Приказ: “Сидеть на местах. Ни одного слова не говорить”. Все голые, босые, некоторые похожие на скелеты. Смотрели на нас с глазами грустными и уставшими, в которых мы заметили глубокое сочувствие к нам, новичкам: они знали, что нас ожидает то, что они уже прошли (…). Все, что могу вспомнить, – это наше пребывание в каком-то разрушенном храме. Фрески закрашены белой известью. Боковые алтари заменены на карцер, где узников пытали. На месте алтаря был большой туалет; внутри алтаря вырезанная дыра. Утром и вечером традиционное приветствие как собаки: “Здра”! Если мы здоровались слишком тихо, нас вынуждали повторять это приветствие в течение получаса (…). В 12ч. – еда раз в день. Очень мало еды, лишь в полдень… и так неделями, месяцами”.

Жизнь в концлагере была постоянной борьбой за выживание: осужденные, голые, под стражей, они были вынуждены ходить километрами вдоль четырех стен в тюрьме, так что аж в голове туманилось. В первый день после входа в камеру было абсолютно запрещено ходить обутыми, потому что скрип пола мог стать случаем для послания сигналов узникам из соседней камеры. В концлагерях с усиленным режимом труда тюрьма была построена без куска дерева, кровати были прикрепленные к стене, стулья из металла – к полу.

Большинство умирали в течение двух дней из-за болезней легких, психических расстройств или были расстреляны, если, помешавшись, начинали протестовать. Осужденные работали непрерывно, потому что не существовало ни выходных, ни праздников, и часто людей вынуждали выполнять достаточно унизительную работу: “Нас вынуждали передвигать большие камни с одного места в другое. В камерах нас было по двадцать человек. Утром приходил надзиратель и говорил, что если хотим получить завтрак, нужно перекатывать камни… и завел нас на место. Перед ужином снова приказал нам передвигать их на то же место, откуда мы их взяли утром. За орудия труда мы имели лишь руки и плечи”

 

Один из свидетелей вспоминает, как узникам привязывали к плечам балку, связывали руки сзади и сбрасывали вниз по лестнице – 310 ступеньки, которые вели из Cекерної горы. Г. Овсяни рассказывает, как руководитель культурно-научной секции Слону мыл сапоги, залитые кровью, потому что бил ногами верующих во время допросов. Д. Лихачов вспоминает пытки, которой применяло руководство лагеря к узникам летом: того, кто не успевал закончить заданную ему работу, раздевали и привязывали цепями к дереву. Это называли “К цепям”. Тело вскоре так кусали комары и мухи, что несчастный умирал: “Не оставалось на нем ни одного куска чистой кожи”. Некоторых тянули за бороду из одного угла в другой во время допросов. Порою офицеры поднимали узников из земли клещами за один ус, держа так несколько минут.

В подножие горы Голгофы в концлагере на Соловках была часовня, полная кроватей вплоть до потолка, так что в течение какого-то времени там было аж 200чел. Беволь, комендант Голгофы, смеясь, называл ее “бочкой крови”. Он веселился, взимая узников из третьего яруса кроватей за волосы, сбрасывая вниз и разбивая им головы о пол. Кроме этой пытки, была еще одна под названием “чтобы освежились”: их закрывали, привязанных, в колокольне, где падал снег и из всех сторон дул ветер. 10 мая 1930 года в часовне, по приказу Беволя, были введенные преследования двух способов: первый, более мягкий, позволял, чтобы стопы узника касались земле; второй метод этого не позволял и вызывал плохую циркуляцию крови. Осужденный вынужден был сидеть, не шелохнувшись в течение восемнадцати часов на день, и только раз на три дня мог что-то съесть.

solowky04Даже представительницы слабого пола познали весь ужас жизни в концлагере. Их держали в камерах и допрашивали в этой самой тюрьме наравне с мужчинами. Один из свидетелей вспоминает: “По-животному следователи насиловали девушек во время допросов, бедные жертвы плакали и кричали”. Начальник концлагеря Буреполом Гринберг требовал, чтобы к нему приводили каждую молодую женщину, которая прибывала в концлагерь. Было сплошное насилие, и не было моральных тормозов, которые бы его сдержавали. О. Сльозбек вспоминает: “В нашу камеру на Соловках вошла одна девушка, которая была бледна и едва держалась на ногах. “Я пришла из кауцернои камеры, – рассказывала, – меня звать Аня Бублик”. Минимальное пребывание в той камере длилось 4-5 дней, а максимальное – 20 дней. Бедная Аня должна была сильно противостоять директору тюрьме, судя по тому, что он засадил ее на 20 дней… Было достаточно и пяти дней, чтобы человек там заболел… Аня находилась в нашей камере месяц. Девушке было каждый раз хуже: как-то ночью у нее была высокая температура, ее перевели в санчасть, где она и умерла на следующий день. Ей было всего лишь 21год.

 

[i]Мартірологія українських Церков, vol. 4, Торонто-Балтімаре 1983, c. 62.

[ii]I. ZAIKINA, «Usłyszeliśmy ich głosy…»…, с. 245.

[iii]И. А. РЕЗНИКОВА, «ПолякинаСоловках», вAA.VV., ПолякивРосии: историяссылкиидепортации. Тезисы докладов конференций, Санкт-Петербург 1995, с. 32.

[iv]A. SOSZYNA, PolakinaSolowkach. Wyciąg z archiwum sołowieckiego, 1994, ms.

[v]J. BRODSКIJ, Solovki le isole del martirio, da monastero a primo lager sovietico, Milano 1998, c. 52.

[vi]H. OWSIANY, «Paradoksy łagrów sołowieckich», in Skazani jako „szpiedzy watykanu”. Z historii Koscioła katolickiego w ZSRR 1918-1956, Red. R. Dzwonkowski SAC, Ząbki 1998,с. 271.

[vii]I protocolli, La Chiesa romanocattolica, 822 в Archivio Centrale delle Associazioni Sociali dell’Ucraina, 8-1-102, сс. 23-24.

[viii]I. ZAIKINA, «Usłyszeliśmy ich głosy…»…, с.246.

[ix]Z. LENIEWSKI, «Ciernistym szlakiem. W drugą rocznicę śmierci ks. Prał. Józefa Kuczyńskiego», вGazeta Niedzielna 24.04. (1984) 16.

[x]J. BRODSКIJ, Solovki le isole del martirio…, c. 193.

[xi]M. LENARDOWICZ, Na wyspach tortur i śmierci. Pamiętnik z Sołówek, Warszawa 1930, c. 163.

[xii]J. BRODSКIJ, Solovki le isole del martirio…, c. 281.